(Фотографии взяты из архива портала и публикуются впервые)
Жизнеописание
Ты, зараза, хоть не крестися, ведь заседатель!
Отец
рассказывал: «Как-то раз приходят, говорят нам:
— Есть Постановление! Необходимо выбрать судебных заседателей из числа членов Афанасьевской трудовой артели.
От монастыря, значит.
— Хорошо, — соглашаемся мы. — А кого выбирать в заседатели?
— А кого хотите, того и выбирайте.
Выбрали меня, Груздева Павла Александровича. Надо еще кого-то. Кого? Ольгу-председательницу, у нее одной были башмаки на высоких каблуках. Без того в заседатели не ходи. Мне-то ладно, кроме подрясника и лаптей, ничего. Но как избранному заседателю купили рубаху хорошую, сумасшедшую рубаху с отложным воротником. Ой-й! зараза, и галстук! Неделю примеривал, как на суд завязать?
Словом, стал я судебным заседателем. Идем, город Молога, Народный суд. На суде объявляют: «Судебные заседатели Самойлова и Груздев, займите свои места».
Первым вошел в зал заседания я, за мной Ольга. Батюшки! Родные мои, красным сукном стол покрыт, графин с водой... Я перекрестился. Ольга Самойлова меня в бок толкает и шепчет мне на ухо:
— Ты, зараза, хоть не крестися, ведь заседатель!
— Так ведь не бес, — ответил я ей.
Хорошо! Объявляют приговор, слушаю я, слушаю... Нет, не то! Погодите, погодите! Не помню, судили за что — украл он что-то, муки ли пуд или еще что? «Нет, — говорю, — слушай-ка, ты, парень — судья! Ведь пойми, его нужда заставила украсть-то. Может, дети у него голодные!»
Да во всю-то мощь говорю, без оглядки. Смотрят все на меня и тихо так стало...
Пишут отношение в монастырь:
«Больше дураков в заседатели не присылайте». Меня, значит», — уточнил батюшка и засмеялся.
Случай этот произошел уже незадолго до закрытия монастыря — году в 1928-м,
шел восемнадцатый год. Вернувшись на родину из Саратовской губернии, семья Груздевых долгое время бедствовала: «Тятя ночь караулил деревню— ночной сторож, день плел лапти, а мама ходила по деревням и продавала, этим кормились».
«Нищие и голодные, — вспоминал отец Павел, — а всё равно 3 марта 1921 года родился брат Алексей». Постепенно, многими трудами, дела Груздевых стали выправляться — летом 1921 года «хлеба намолотили, картошки накопали и сена накосили да ощо стог продали и в деревне Новоселки у Миши Клопика купили телушечку».
«Тятя напилил в лесу бревен, как вывезли — не помню, дали ободворину, стали строить свой дом. Тятя устроился по специальности в мясной магазин продавцом. На Покров 1926 года перешли в свою хату. За этот период народились и в детстве померли Борис 19 июля, а Вера 15 августа, в каком году — запамятовал».
Сам
все время своего отрочества жил в монастыре, домой приходил на побывку, в родной деревне его дразнили «попом». Отец Александр Иванович, будучи очень верующим человеком, поддерживал сына, мать частенько ворчала — она смотрела на жизнь здравым крестьянским взглядом, раз уж пошли такие времена, что Церковь не в чести, чего уж лоб разбивать.
Живи себе по труду, по совести — не обязательно ведь в монастыре. «Не ходи, Павло, в монахи, — уговаривала Александра Николаевна сына. — Я тебе гармонь куплю».
Дома Павлушу всегда ждали из монастыря. Мать, бывало, устанет, отец ей: «Ты бы приготовила чего-нибудь». «Вот придет кулинар из святой обители, он сделает». С детства любил о. Павел приготовить что-нибудь повкуснее своими руками, накормить всех. Недаром старухи в Верхне-Никульском рассказывают, как мама звала его «дрыбаник». Руками все делал, руками и подавал.
Вот, иные говорят, что благодать была у него в руках — а благодать-то эта от природы, от любви к жизни, оттого, что не брезговал никаким трудом.
«Все время говорил, что «я люблю навоз брать руками», — вспоминает его духовный сын.
С навозной лепешкой связан один забавный случай. Пришел как-то раз Павел из монастыря домой на праздник. А его младшего брата Лешку побил какой-то мальчишка. И тот — ну, кому жаловаться — Панушке. Вот, обидел такой-то. Панушка пошел разбираться. Взял, говорит, я лепешку коровью, а мальчишка увидел, почувствовал момент, что сейчас будут казнить и побежал. Панушка за ним. Мальчишке куда бежать? — он домой.
Влетает в избу, а там стол празднично накрыт, все родственники сидят, идет застолье. Мальчишка-то влетел, и Панушка за ним. И на глазах у всех родственников, у родителей, этой коровьей лепешкой я, говорит, размазал по нему с удовольствием: «Не обижай Лешку!»
Воспитывался Павлуша Груздев в монастыре, но дом и родных своих очень любил. «Домашний он был человек», — говорит об о. Павле его младший брат Александр (Шурка). И родня груздевская вся очень интересная. Вот, например, бабушка Марья Фоминишна, отцова мать — она была хозяйкой деревни. Так назывался человек, к которому все обращались за советом, — деревня Большой Борок и еще более десяти деревень — т. е. вся Кулига.
На праздник, бывало, мать Александра Николаевна стряпает для гостей пироги, а бабушка: «Я для нищей братии готовлю». Браги поставит, хлеба напечет, за баней столик накроет, приглашает нищую братию. «У нас дома все родственники сидят, — рассказывал о. Павел, — а за баней чуть не пляска, братия гуляет с бабкой». Такой была Марья Фоминишна. Отец Павел всевремя потом поминал родителей ее — Фому и Анну, братьев и сестер — монахиню Евстолию, инокиню Елену, Феодора, Анну, Евдокию, Михаила, Параскеву, Илию и саму бабку Марию...
Вообще Груздевы, породненные с Афанасьевским монастырем, были частыми гостями у игуменьи Августы, особенно отец, Александр Иванович. И игуменья, чем могла, помогала большой груздевской семье — то семян даст для посева, то лошадь. Игуменья Августа и документы оформляла на Павла Груздева — так же, как и на других насельников монастыря, но, бывало, год припишет или, наоборот, отнимет — кому для пенсии, кому еще для чего.
По записи игумений Августы в паспорте Павла Александровича Груздева значился год рождения 1911-й, 3 августа. Но о. Павел говорил, что он родился 3 (16) января 1910 года, по другим сведениям — 10 (23) января 1910 г., во всяком случае, своим Ангелом он называл преподобного Павла Обнорского, и день Ангела праздновал 23 января по новому стилю. В доме Груздевых в Тутаеве сохранился фотоальбом с выгравированной надписью «в день Ангела 23 января 1959 года», подаренный отцу Павлу незадолго до его пострижения в монашество. А когда Павел Груздев принял постриг, то Ангелом его стал святитель Павел, патриарх Константинопольский (празднование 19 ноября н. ст.).
Судя по всему, игуменья Августа убавила год с лишним Павлуше Груздеву для отсрочки призыва в армию. Но время призыва все-таки наступило — год 1928-29. •,
Отец Павел вспоминал:
«Игуменья говорит:
— Павлуша, военкомат требует из Мологи.
Ладно. Запрягли лучшего коня — Бархатного, Манефа на козлы села. Манефа в подряснике, белом апостольнике, в перчатках — на козлах, я — в подряснике хоро
шем, белый воротничок, белые обшлага, скуфейка бархатная была — в пролетке. Приехали в военкомат. Военком поглядел, говорит: «Это что за чудо?»
— А это Груздев на призыв едет с монастыря.
— Давайте с заднего хода!
Начали беседовать, вопросы всякие задавать.
— Война будет — пойдешь воевать?
— А как же, я обязан.
— А как?
— А как Господь благословит.
Повели меня испытывать, такие турники есть. «Полезай», — говорят. «Я не полезу». «Полезай!» «Нет, гобаться я не буду». («Гобаться» — это значит, как куры на насесте).
Поглядели, поглядели, доктора постукали по спине, по брюху, на язык посмотрели — написали бумагу.
Приезжаем в монастырь. Стол накрыт, что ты! Чай крепкий заварен, сахару! Все собрались, ждут. Несут игумений тарелочку, на тарелке салфеточка, на салфетке — письмо от военкома. Игумения — Анне Борисовне: «Аннушка, почитай!» Анна читает: «Груздев Павел Александрович. К военной службе признан негодным. Слабого умственного развития». Отец говорит: «Мать, так он дурак. Вырастила мне».
С тех пор дураком и живу».
Рассказывал отец Павел так, что все от хохота падали — рассказчик; конечно, он был непревзойденный. Другие добавляют к его рассказу, что будто бы игуменья ответила Александру Ивановичу: «Это ты дурак, а Павлуша умный». Вообще эти народные характеристики «дурак» и «умный» глубину смысла имеют неисчерпаемую, недаром о. Павел повторял в Верхне-Никульском, что у него здесь «Академия дураков».
«Себя отвергнись, возьми свой крест и следуй за Мною», — говорил Христос. В такой простоте действий живет русский дурак. И главное в дураке то, что он не имеет корысти, что действует он не по расчету, а по совести. Таким «судебным заседателем» был сам Павлуша Груздев, этому учил у себя в верхне-никульской «Академии дураков» отец Павел. Была у него мечта — собрать в Верхне-Никульском «монастырёк», как в Мологе:
— Девок-дурочек наберем человек двадцать...
— Отец Павел, ну почему же дурочек?
— Да умные все разбегутся...
До последних дней тосковал отец Павел о родной Афанасьевской обители, пожалуй, не было гостя, которому он не рассказывал бы о Мологе, о монастыре, не водил на кладбище к могиле монахини Манефы — той самой, на козлах, в белом апостольнике, возившей его в военкомат. «Очень уж модным было тогда собрания собирать, — вспоминал о. Павел 20-е годы в Мологе. — Приезжает из города проверяющий, или кто еще, уполномоченный, сразу к нам:
— Где члены трудовой артели?
— Так нету, — отвечают ему.
— А где они? — спрашивает.
— Да на всенощной.
— Чего там делают?
— Молятся...
— Так ведь собрание намечено!
— Того не знаем.
— Ну, вы у меня домолитесь! — пригрозит он».
Одно время Павлушу Груздева даже избрали рабочкомом — он и сам, смеется, не знал, что это значит. Велели советские идеи внедрять в общество. Приехала какая-то комиссия проверять его работу, полный завал! Ну, строжить его не стали, а в шутливой форме написали объявление:
Нет культмассовой работы.
В списках только мертвы души.
Рабочком Пантюхой ходит,
околачивает груши.
Но «груши» в Афанасьевской артели никто не околачивал — все трудились в поте лица. В 1926 году Михайловская и Афанасьевская сельхозартели вместе с Ило-венским земледельческим товариществом засеяли значительные площади лугопастбищными травами на семена. В 1927 г. был самый высокий — по 10 центнеров с гектара — урожай семян овсяницы луговой.
С этого времени Семеноводсоюз заинтересовался районом Молого-Шекснинского междуречья — так появились постановления коллегии Наркомзема СССР, признавшие этот район рассадником семеноводства лугопастбищных трав союзного значения.
Но монахинь в покое не оставили. В 1929 году в обе женские земледельческие артели нагрянули комиссии. Выводы их были те же, что и прежде — хозяйства не имеют показательного и агрокультурного значения и представляют собой ту же монашескую общину. В Афанасьевской артели — 80 трудоспособных монахинь, а всего 130 едоков, 12 человек духовного звания у артели на иждивении. В Михайловской общине 31 трудящаяся монахиня, а едоков — 37
В это же время в печати началась травля заведующего Уземуправлением И. П. Бакушева, который по мере своих сил старался помочь монахиням. Газета «Северный рабочий» опубликовала статью «Патриархи из УЗУ» под псевдонимом Майский, где Бакушев резко критиковался за покровительство Афанасьевской артели лишенцев (согласно Инструкции ВЦИК от 4 ноября 1926 года монахини-артельщицы были лишены избирательных прав, а лишенцы не имели права создавать колхоз).
Подняли голос и мологские партактивисты — со страниц местной газеты «Рабочий и пахарь» они заговорили о «врастании женской братии в советскую власть». «С задачей побить врастающую гидру и основать пролетарский колхоз» Мологский исполком послал как представителя власти «ходового и закаленного» Истомина.
В газете «Рабочий и пахарь» от 30.06.1929 года корреспондент В. Степной так описывает «смелые действия» Истомина:
«Представитель власти заявляет — ввиду того, что принятые устав и обязательства не выполняются, артель распускается. Кто хочет на время остаться во вновь организуемом колхозе — записывайтесь.
— Не останемся, — пропищало собрание. Истомин по-командирски:
— Такие-то, такие-то остаются на некоторое время на своих местах, остальные с чайного, приварочного, мыльного и мочального довольствия снимаются, дается две недели на выезд. Вывозить можете только свои вещи».
Так мологские монахини в одночасье стали вдруг изгоями без крыши над головой, без куска хлеба. Игуменье Августе и ее помощницам власти устроили судилище, некий показательный процесс якобы «за расхищение колхозного имущества».
На суд в качестве свидетеля вызвали И.П. Бакушева. Несмотря на травлю и многочисленных недоброжелателей, этот мужественный человек пишет в адрес суда: «Я считал и считаю монахинь Афанасьевского колхоза истинными труженицами, вполне лояльно относящимися к советской власти...»
