У отца Павла святость в генах была

(Фотографии взяты из архива портала Афон и публикуются впервые)

У отца Павла святость в генах была

— Думаю, у отца Павла святость в генах была, — сказал мне как-то в разговоре один старый священник. — Такое не рождается ниоткуда. Помню, спросил его: «Отец Павел, кто у вас в роду святой?» Он ответил немедля: «Тятя».
Александр Иванович Груздев, с малых лет отданный в люди, на заработки, получил специальность мясника в лавке небогатого мологского купца Иевлева и всю жизнь трудился не покладая рук. «Что же это за святость такая?» — возможно, удивится иной читатель.

Но этот мясник-работяга, иногда крепко выпивающий, но ни разу в жизни не забывший перекрестить лба — ни на раннюю зарю, ни на сон грядущий; вынесший на своих плечах первую мировую и гражданскую войны, едва не погибший от голода в окружении, чудом выздоровевший от тифа, поднявший на ноги свою многодетную наголодавшуюся семью — а деток у Груздевых было двенадцать человек, шесть умерло, шесть живых осталось; выстрадавший и выстроивший своими руками дом, который своими же руками пришлось разбирать и переселяться на новое место; переживший затопление родного края, и снова войну, и голод, и репрессии, арест и заключение сына, страшную нищету, смертельную болезнь, и, наконец, почивший с миром, причастившись перед кончиной Святых Христовых Тайн — это ли не христианский канон России двадцатого столетия?


Вся отцовская родня была того крепкого православного корня, от которого рождаются могучие талантливые натуры, кто бы они ни были — монахи (или монашки, как груздевские бабушка и тетки - Высказывания о жизни), строители, художники... Вот, например, мать Александра Ивановича — бабушка Марья Фоминишна, «хозяйка деревни», как почтительно ее называли. Она, по словам о. Павла, была «агроном от Бога» — без всякого образования и специальных знаний могла сказать, что и когда лучше сеять, что в каком году уродится, а что нет; никто в окрестных деревнях не начинал посевную без ее совета.

Очень любила кормить нищих, а то и гульнет с ними от души — это милосердие и широта натуры передались ее сыну, Александру Ивановичу.
«Тятю вся нищета поминает и молится за него, — написано в дневнике о. Павла. — Душа его во благих водворится. Если бы мы, его дети, были такими, каким был тятя!»

Отцовское духовное руководство очень сильно ощущается в жизни Павла Груздева. С благословения Александра Ивановича он жил в Мологском монастыре, затем в Хутынском. Позднее, уже в Тутаеве после переселения, бывало, спросит Александр Иванович сына:


— Что, Павлушка, охота в храм?
— Охота, тятя!
— Ну, бегай!

И Павел бежит на всенощную в храм.

В 1932 году, когда старший сын Груздевых вернулся из Новгорода в родную Мологу, а точнее, в деревню Большой Борок, все вокруг уже очень сильно изменилось, хотя Павел отсутствовал всего три года. Он оставлял хоть разгромленный, но все-таки монастырь, а приехал — даже куполов нет, церкви переоборудовали под гражданские помещения. В одном из храмов сделали столовую, в другом — клуб, место коммунистической агитации и пропаганды, а также плясок и развлечений, но кажется, отец Павел не застал этого, ко времени его приезда на территории монастыря расположилась зональная селекционная станция лугопастбищных трав.


«Приехал... Ой-й! Что делается? — рассказывал отец Павел о своем возвращении в родную Мологскую обитель. — Вышел-то в монастыре, а лошадки наши — Громик! Кубарик! Ветка-а-а! У-у-у! Их-то кнутом, на глазах у меня да матом-то! Они, бедные, и слов таких сроду не слыхали... Сам видел, как скотина от человеческой зло
бы плачет. А их все давай: «А-а! Это вам,..., не Богородицу возить! Это вам не попам служить!» И у меня, родные мои, от того слезы на глазах, а что поделаешь? Терпи, Павёлко...»


Почти все жители кулигских деревень работали на экспериментальных площадях селекционной станции. Элитные семена знаменитых луговых трав Мологи поставлялись во все регионы страны.

«Мы еще маленькие были, в школе учились, все пололи там травки, — вспоминает одна из жительниц Большого Борка. — Травка еле от земли видна, а сорняк вот такой большой. Дадут нам фартуки, ползаем на коленках. Денежку надо заработать. И Павел до переселения там работал, с мотыгой ходил, и сестра его Ольга, потом в замужестве — Ермакова, и я работала в отделе защиты растений до 37-го года».


Жизнь менялась, и жить надо было по-новому, приспосабливаться к действительности, а действительность была суровой, с наганом в руке. «Помню, как загоняли крестьян в колхоз, — рассказывает один из старожилов Мологского края. — К нам в деревню приезжали из Мологи, выкладывали револьвер на стол и заставляли записываться в колхоз».


В 1930-1933 годах наступил голод. В деревнях ели жмых, головню, в колхозах давали охвостья. Груздевская семья держалась только за счет отцовского заработка -— Александр Иванович работал в Мологе по специальности мясником на бойне, мать хозяйствовала дома, а семья к тому времени была уже, не считая отца и матери: бабушка Марья Фоминишна, отцовская сестра-инвалид Елизавета Ивановна, дети — старший сын Павел 1910 г.р., дочь Ольга 1913 г.р., Алексей 1921 г.р., Антонина 1924 г.р., Татьяна 1926 г.р., в 1932 году родился младшенький — Шурка; итого десять человек.

На плечи старшего — Павла — легла вся мужская работа по хозяйству, да еще трудился на зональной селекционной станции. Вместе с ним ходила на работу груздевская собака Бэром — «собака была, как волк».
Отец Груздевых с давних пор был охотником, этим промыслом тоже кормилась семья. Охотников в Большом Борке было всего три человека: Александр Иванович, у него имелось ружье; Иван Бажанов, по прозвищу Бажан; да третий — кузнец. Вот как-то раз приходит Павел с заработков домой, а родителей нет, сестренки плачут и говорят ему:


— Павлушка, у нас в огороде волк ходит.
Он посмотрел — точно. Ружье со стены снял, залег на порог, перекрестился, отвернулся, на курок нажал. Прозвучал выстрел. Ружье отбросило в сторону, всё в дыму, волка нет.
Бежит сосед, мат-перемат, ругается на чем свет стоит:
— Какая зараза у меня собаку опалила! Она ощенилась со страху!

Это, наверное, был единственный случай, когда о. Павел стрелял.
Даже о тревожных тридцатых годах он находил что рассказать с юмором. А время было нешуточное. Крестьян давили налогами, забирали последнее — с каждого хозяйства определенное количество молока, яиц, мяса, что скажут, то и неси в сельсовет — от детей отрывали. Кулигский сельсовет находился в деревне Новоселки, откуда родом мать Груздевых, Александра Николаевна, — там однажды произошел такой случай. Мужик-беднота, жил один, пришел как-то к сельсовету, одет в старенький пиджачок, портки какие-то на нем. Так он эти портки снял, повернулся голым задом к сельсовету и спел частушку:

Пока не было совету,
не видала ж.... свету.
Появился сельсовет,
увидала ж.... свет.

Мужика забрали, дали ему 10 лет (по 58-й статье - Высказывания о жизни).

В те годы Александр Иванович Груздев предсказал, что из их семьи будут сидеть двое: бабушка и Павел, бабушка недолго, а Павлуша — много лет.

И правда, бабушку Марью Фоминишну арестовывали, но «в кутузке» просидела она всего один день, ее выпустили. Об отцовском предсказании о. Павел рассказывал близким уже спустя десятилетия после лагерей.

Очень выручали жителей Кулиги и Мологского уезда богатые окрестные леса — настоящая тайга, полная грибов и ягод. Были даже рощи дуба, из которого мастера готовили сани для крестьян на всю округу. Недалеко от дома можно было заблудиться.

«Отправят нас за ягодами, — вспоминает двоюродная сестра о. Павла. — Гонобобель у нас такой был. Павел говорит:
— Танька, пойдем.
— Нет, не пойду, туча такая, дождик будет.
А он: «Пойдем». Пошли, да и заблудились.
Идем, смотрим: сосны, елки, где же мы? Гром гремит, гроза начинается. Я реву, а уж он меня ругом.
Полез на елку — а елки там большие, недалеко от городского кладбища — забрался на вершину:
— Не знаю, где мы.
Я еще шибче реву — годов четырнадцать мне было, может, меньше. Так устали мы с ним. Дернет меня за руку: «Пойдем быстрей». Кое-как в город вышли, в Мологу, кладбище полевей осталось. Пришли домой. Я ему говорю: «Никогда больше с тобой не пойду». А он: «Пойдешь, никуда не денешься».

Было это в году 1934-35-ом. По воспоминаниям мологжан, в 1935 году отменили карточную систему, в мологских магазинах появилось все: хлеб, булочные изделия, колбаса, сахар, масло. И в деревнях не бедствовали: «На чердаке — клюква, яблоки с брусникой в кадках, грибов насолят, куры свои, скотина — голодные не были, жили просто».

В эти же годы появилось в Мологе электричество. Что касается деревень — там по-прежнему жгли лучину, кажется, до самого переселения; во всяком случае, деревенские переселенцы говорят, что у них электричества тогда не было. Не светила «лампочка Ильича» и в Большом Борке. Молодежь собиралась на вечеринки при свете свечи или керосиновой лампы, развлечения были те же, что у дедов и бабок: святочные коляды и хороводы, песни, пляски, старинные гаданья.

В половодье катались на лодках по разливу до рассвета с песнями под гармошку. Груздевскую молодежь, особенно Пашу и Лешу, в деревне любили — «заводные они были — что Леша, что он. Такие выдумщики, что придумают — так хоть стой, хоть падай. И очень способные. Паша добрый — он и пошутит, и посмеется». Но редко гулял Павлуша Груздев — «нас, молодых, груда, а он все время один, дома, по работе. Жили бедно: одни холщовые штаны на троих — как тут погуляешь?»
Одна женщина, родом из Большого Борка, землячка о. Павла, говорила в недоумении: «Мы его звали Павлушок-вертушок. И никогда не думали, что он станет священником». Поступки его уже тогда казались чудаковатыми.


— Приходит ко мне, — рассказывает эта женщина, — мама у меня тогда недавно умерла, ее икона над столом висела, а перед ней лампадка. Так он молча влез на стол, взял лампадку и ушел. Ну как это понимать?
«Милая ты моя, — думает в ответ духовная дочь о. Павла, рассказавшая мне этот эпизод, — ведь ты, наверно, никогда лампадку не зажигала после смерти мамы...»
«Они ведь не понимали, — добавляет она к своему рассказу, — а считали его дураком».


Между тем и в 30-е годы в Мологе Павел Груздев живет той же жизнью, что в Афанасьевской обители и монастырях Новгорода.

«14 (27) сентября 1935 года был в Ростове, стоял Литургию в Успенском соборе и прикладывался и молился перед ракою святых мощей святителя Феодора, Ростовского чудотворца», — сохранилась запись в батюшкином дневнике. В каких еще храмах и обителях ярославского края успел побывать Павел Груздев перед тем, как страшная «безбожная пятилетка» уничтожила последние святыни — неизвестно, не сохранилось о том никаких записей и воспоминаний. Но то, что отец Павел, как никто другой, знал в деталях и подробностях не только всю историю ярославской епархии, но по именам почти всех иноков и инокинь древних ростовских, переславских, угличских монастырей — факт неоспоримый, его подтверждают все.


Что удивительно, но жизнь к 36-му году, по воспоминаниям мологжан, как будто стала налаживаться — или те последние годы перед затоплением кажутся особенно светлыми и безоблачными? После долгих послевоенных мытарств и голода, насильственной коллективизации и репрессий вдруг наступило непродолжительное спокойствие и сытость. Многие вспоминают мологский элеватор — «большущий, 12-этажный, зерно сваливали — пшеница крупная, как ягоды». Он был построен специально для хранения семян элитных луговых трав зональной селекционной станции и стоял на берегу реки Мологи.


Когда разрушали его перед затоплением, кто-то из Груздевых — или Александр Иванович, или Павел —взяли на память чугунную дверцу от печки. Сейчас эта дверца от мологского элеватора в доме Груздевых на ул. Крупской — тоже у печки.
Даже мологскую тюрьму, которая была переполнена в 1918-19 и двадцатые годы — угрюмое трехэтажное здание на берегу Волги — переделали под общежитие. В городе открылись три техникума: педагогический, индустриальный и сельскохозяйственный. Подрастало поколение, родившееся уже после революции, в начале 20-х годов — парни и девушки заканчивали семь классов общеобразовательной школы и многие хотели учиться дальше.

Та же сестренка Павла Груздева: «Нас у мамы четверо, мама в больнице работала. А как мне учиться хотелось! Все подружки после седьмого класса пошли в техникум, а мне мама сказала — надо детей растить. Ну вот, встали все на ноги, подросли — ну, думаю, теперь заживем! А тут переселение...»

«Жили слава Богу, — пишет отец Павел в «Родословной», — но вот началось грандиозное строительство Волгострой. Начислили нам 2111 рублей и— очищайте место!»


Беда грянула, как гром среди бела дня. После первоапрельского интервью с начальником Волгостроя Я. Д. Рапопортом не было ни каких-либо публикаций в газетах на эту тему, ни официальных разговоров, только слухи ползли тревожно по городу и окрестностям, но им никто не хотел верить. Событие, затрагивающее судьбы многих тысяч людей и целого края, подготовлялось тайно в каких-то высших инстанциях, на уровне канцелярских бумаг и телефонограмм — оттуда к людям не снисходили, зачем волновать общественность, когда всё уже решено?

Отец Павел Груздев Жизнеописание

Высказывания о жизни

Комментарии

Комментарии не найдены ...
Добавлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи!
 
Имя или номер: Пароль:
Регистрация » Забыли пароль?
© afonnews.ru 2011 - 2017, создание портала - Vinchi Group & MySites
ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU Афон Старец СИМЕОН АФОНСКИЙ статистика